По святым местам

Греческие Православные Монахи В Иерусалиме

 

Даже о святых местах приходится писать в связи с политическим положением.
Положение в Иерусалиме было таково, что посещать „Старый город" туристам не рекомендовалось. Обнесенный стенами Сулеймана Великолепного[1], со своими семью воротами, со своими базарами, мечетями, монастырями и синагогами, он представлял собою маленький средневековый мирок каким-то чудом сохранившийся в двух шагах от современной жизни. В городе, в тесном кольце стен, четыре „квартала" - христианский, мусульманский, армянский и еврейский - и в каждом свои святыни, но мало чем отличаются один от другого эти тесные каменные переулки. Досадно было бы побывать в Иерусалиме и не увидеть святых мест и Старого города. Один из иеромонахов „Русской миссии", отец Филипп, редактор маленького журнала „Святая земля", так сказать, собрат по перу, предложил сопровождать меня в этом не особенно безопасном путешествии, надеясь, что его ряса избавит нас от возможных неприятностей.
 
Мы вошли в город через „Яффские ворота", где стоят башни турецкой цитадели, и долго бродили по солнечным переулкам, вымощенным розовым, скользким, как лед, камнем, отполированным за столетия сандалиями и бабушами, то по полутемным, пахучим, крытым базарам.

Вход в Яффские ворота 1910 года. На фото еще видно турецкую башню с часами,

снесенную после 1917 года по распоряжению Британских властей.

Ни одного европейского лица. Только у патриархии попались навстречу два-три греческих священника, да на одном перекрестке стоял полицейский пикет с винтовками, да и то были арабы. Люди в фесках и „галибиях" или в бедуинских „кефиях" и „абайях" (бурнусах) сидели на корточках в тени домов. Все лавки на базарах были заперты, даже лавченки, что продают крестики и терновые венцы. Отперты были только булочные, где беднота покупает хлеб свой насущный - библейские лепешки, да черномазые мальчишки носили в корзинах «газозу» и жалкое лакомство - натыканные на лучинки дрянные яблоки, политые для большей соблазнительности розовым растопленным леденцом. Изредка проходил нагруженный огромными мешками с ячменем или кукурузой ушастый ослик. А так - сонное царство. Мы бродили по затихшим базарам, вдыхали прянный запах   имбиря и мускатных орехов, заглядывали в двери монастырей. Эти абисинские, сирийские и греческие монастыри стоятъ здесь, может быть со времени вселенских соборов. Они по наружному виду мало похожи на монастыри: глухая стена в переулке христианского квартала, забранное железом оконце, низенькая дверь, а за ней каменный дворик, и какие-то женщины восточного типа вывешивают на галерейке полосатые перины.
 
Ни сверкающих ненавистью глаз, ни криков по нашему адресу. Только в глухом месте,    когда мы свернули к „Стене плача", нас окружили какие-то молодые люди, в фесках, но одетые по-европейски, похоже на то, что из „комитетчиков",и оживленно стали говорить по-арабски. Можно было понять, что они спрашивают у священника, кто его спутник- американец или англичанин? Узнав, что мы „москоби", арабы пропустили нас, и это был   единственный инцидент. Но не без некоторой опаски мы прошли к "Стене плача". В эти дни у стены не было ни одного еврея. Унылая циклопическая стена, невыразимой   древности, политая слезами стольких поколений, зацелованная, отполированная от касаний. Говорят, что где-то в этих местах находится дом муфия, что он смотрит иногда из окошка на плачущих евреев, поглаживая свою красивую бороду. Но тогда евреев не было даже в соседнем еврейском квартале.  На всякий случай они переселились в новый город, покинув древние синагоги и очаги предков. Рядом сидел в будке араб-полицейский и читал газету „Фаластин", заголовок которой похож на произведение искусства. Улицы залиты солнцем. Розовые камни под ногами скользили, как бальный паркет. У стены стоял ослик в нарядной уздечке и оглашал окрестности невыносимым криком. А в нише ворот - солнечная площадь и мечеть Омара[2] сияла своей майоликой...
 
С волнением приближаешься ко Гробу Господню[3]. Ведь тысячу лет наши предки считали  это место одним из самых священных мест на земле, может быть, самым святым. Ученые изыскатели доказывают, что Христа не могли бы положить здесь в гробницу: здешние места находились внутри городской черты, а хоронили только вне стен города. Дело не  в    этом. Миллионы пилигриммов, грубых сердцем крестоносцев, русских паломников в лаптях, болгарских селяков, людей из всех стран, простодушной верой и слезами сделали это место святым. Они приносили сюда все лучшее, что у них было в сердце. В каком- нибудь бургундском городке, или в глухой рязанской деревушке они вздыхали о стране   ваий и иерихонских роз, о земле, которую попирали стопы Христа, о тех иерусалимских улицах, по которым шел Он на Голгофу[4]..

Храм Гроба Господня в Иерусалиме
Фотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г. 

 

Кажется даже церковь не настаивает на подлинности Крестного Пути. Древние улицы проходили на два метра ниже и где-то рядом, на месте теперешних домов. Но миллионы людей плакали, следуя этими улицами, шаг за шагом, вспоминая события, которые случились по дороге на Голгофу.

 
Под жгучим полуденным солнцем мы тоже шли по узким улицам. Странно было слушать объяснения моего проводника, узнавать среди этих турецких переулков евангельские места, вернеe, память о тех местах, на которых была представлена величайшая драма евангельского миpa. Столько раз приходилось читать описания христианских древностей, но никогда не приходило в голову представить себе все так, как оно есть на самом деле: пыльные и пустынные улицы, стены церквей и монастырей, построенных на достопримечательных пунктах, грязные дома, решетки на окнах, лавки, кофейни и вывески на арабском языке. А ведь за этой стеной была Вифезда[5], „пруд милосердия", а  по другую сторону купель Израиля, где мыли жертвенных животных, и тут же стояли неприступные башни Aнтония[6], которые штурмовал XV легион, а в нескольких шагах находилась Претория[7], из которой Пилат вышел к бунтующей толпе и, пожимая плечами, брезгливо улыбаясь, пытался понять, чего хотят от него эти исступленные люди. Тут, вероятно, стояли благородные портики, как это полагается, на месте, где римский чиновник представляет перед провинциалами Рим, и среди холодных и строгих колонн особенно странно звучали крики о распятии! За углом Соломоновой улицы стояла Мать, и мимо Нее, в сопровождении вооруженных людей и взволнованных толп, проходил Ее Сын, а еще дальше грубые солдаты, которые торопились покончить с неприятным „нарядом", заставили Симона Киринеянина[8] нести Крест и тем обессмертили навыки скромного и ничем не замечательного человека. Все четырнадцать остановок Крестного Пути отмечены церквями и монастырями или надписями на стенах соседних домов. Одно yтешениe: нет на улицах ни туристов, ни гидов, ни щелкающих кодаков.
 
Христианское предание утверждает, что в эпоху второго храма святые места лежали вне  городских стен, значит Христа могли распять и погребсти там, где теперь находятся самые дорогие святыни христиан всего миpa. Хозяевами их являются представители трех церквей: греческой, католической и армяно-грегорианской. Раньше всех пришли сюда греки, еще во времена Византии[9], и ревниво охраняют свое первородство. В эпоху Крестовых походов[10] появились католики и позже других, при султанах, армяне, игравшие большую роль в делах Блистательной Порты[11], бывавшие неоднократно великими визирями и выхлопотавшие для своих единоверцев привиллегии у святых мест. Только представители этих исповеданий могут служить на Гробе Господнем, только их патриархов встречают торжественно у Камня Помазания. Сам епископ  Кентерберийский[12], во время посещения гроба, не претендовал на такие привиллегии. Здесь все освящено тысячелетней традицией, каждый уголок святых мест закреплен за тем или иным исповеданием, а на почве соревнования происходят вечные конфликты между церквями.
 
Ко Гробу Господню надо пробираться по кривым переулкам. Древний храм с почерневшим византийким куполом стоит среди невзрачных полуразвалившихся домов. На солнечном дворике, на месте древнего aтриума Константиновой базилики[13], от которой остались только основания четырех колонн, бродили какие-то восточные люди в фесках. Стена храма подперта железными фермами, и за уродливым железом подпорок видны два романских портала, таких, какие можно встретить где-нибудь в Тулузе или Авиньоне: храм был построен крестоносцами. Внутри церкви полумрак. В дверях на нарах, какие обыкновенно стоят при входе во всякое присутственное турецкое место, полулежал мусульманин-привратник, по-восточному, одну ногу вытянув, а другую поставив на ложе. Одна из курьезных традиций: хранители Гроба Господня из мусульманской семьи. Ключи передаются от отца к сыну в течение многих веков.
 
Вы входите в храм и вас охватывает сумрак, тишина, запустение. Наверху видны на месте обвалившейся штукатурки, кирпичи древней кладки, стены закоптели от свечной гари, восемнадцать колонн, которые поддерживают ветхий купол, не видели ремонта сотни лет. Во всех закоулках - темнота, копоть, какая-то особенно грустная тишина. Но, может быть, таким и должен быть храм Того, Кто родился в яслях, в пещере, под теплые вздохи волов и шорох соломы? В пасхальную ночь сюда приходят тысячи людей, арабов, сирийцев и бедуинов, с женами и детьми, с глиняными сосудами с водой, чуть-ли не с подушками и циновками и располагаются в тесноте и давке, как у себя дома, в ожидании, когда из закопченного оконца часовни Ангела, патриарх протянет пучек потрескивающих свечей, и тогда храм наполняется теплотой и чадом многих тысяч огней. Может быть, такие же простые сердцем пастухи, рыбаки и ремесленники ходили за Ним по галилейским горам и теснились к Нему в капернаумских синагогах?
 
Bce xpистианские святыни - Камень Помазания, Гроб, Голгофа, место обретения Креста, гробница Иосифа из Аримафеи и Католикон, греческий собор, находятся под сенью одного огромного купола. Над Камнем Помазания висят гроздья золоченых ажурных лампад, и такие же лампады висят над Гробом Господним и над Лобным местом. Греческий монах показывает отмеченное серебряной звездой место, где стоял Крест. Все обложено мрамором алтарей, но сквозь отверстие в звезде виден грубый камень скалы, и веруюшие припадают к нему, потрясенные близостью того Mиpa, в котором жил  Спаситель. Склонясь над Гробом Господним, они стараются увидеть в щель под мраморной, разбитой на 2 части, плитой, кусочек гробницы, в которой 3 дня покоилось тело Христа. В католическом приделе, где францисканцы[14] сильными мужскими голосами поют латинские гимны, паломники просовывают трость в отверстие, за которым стоит столб бичевания, и лобзают ее в упоителыюм желании причаститься страстей Христовых. Они спускаются по обветшалым ступеням базилики святых Константина и Елены[15], где стены в крестиках, нацарапанных рыцарскими мечами, со слезами на глазах смотрят на древние цистерны, в которых по преданию найдены были благочестивой византийской императрицей остатки Креста, с уважением взирают на „пуп земли" в Католиконе, на вделанный в раму камень, часть того камня, который отвалил от могилы ангел на рассвете первого дня недели, когда женщины горестно шли среди масличных деревьев и несли „алвастровые"  сосуды с ароматами...
 
Главные святыни находятся в руках православных и католиков. Остальным исповеданиям предоставлены маленькие часовни. Почему-то запомнилась коптская часовня с радостными, как бы детскими, иконами и мрачная сирийкая часовня, где на земляном полу стоит деревянный - грубо раскрашенный алтарь - предел бедности и простоты. Или равнодушия? Абиссинцы[16] служат в торжественные дни наверху, на крыше храма, около купола базилики св. Константина и Елены. Здесь они разбивают полосатые шатры, раскрывают пурпуровые зонтики и поют молитвы на древнем  гортанном языке.
 
Покидаешь Гроб Господень и перед глазами все еще поблескивают гроздья лампад, самое характерное, что есть в храме. Такие же лампады, с разноцветными елочными шарами или с виноградными гроздьями из хрупкаго стекла, свисают и с мрачных сводов гробницы святой Марии, там, за Львиными воротами, где пыль, камень и солнце. А по другую сторону Кедронской долины[17] уже растут тысячелетия маслины Гефсиманского сада[18], деревенская дорога поднимается вверх на, склоне Елеонской горы[19], увенчанной русской колокольней, и с нее открывается потрясающий душу вид на Иерусалим.
 
Нельзя без трепета смотреть на этот город! Отюда взирал на него Даниил Заточник[20], первый русский паломник, и плакал. „Есть же святый той град Иерусалим, и около него горы каменны, велики и высоки... никто не может не прослезиться"...
 
Горы не велики и не высоки. Они казались огромными его простой черниговской душе.   Но есть в них какая-то гармония, соразмерность со всем этим гpyстным и благородным пейзажем, с воздухом евангельских воспоминаний.
 
За стенами, которые протянулись стройной декорацией на холмах, виден купол мечети Омара и городские дома. На крепостном склоне у Золотых ворот[21], - заложенных турками, чтобы помешать какому-то христианскому пророчеству, - раскинулось арабское кладбище. Ниже лежит Кедронская долина в оврагах, в оливах, в тропинках, в каменных хижинах. Вся Иocaфатова долина[22] перед вами с тысячелетними могильными камнями и костями башмачников, пророков и царей. А по другую сторону, далеко за страшными и безжизненными горами, за проклятой Богом Иудейской пустыней[23], синевой мелькнуло Мертвое море[24] и видна тамарисковая зелень Иордана[25].

Вид на Храмовую гору ИерусалимаФотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г. 

 

Дорога спускается с холма, в оливах и кипарисах, как две тысячи лет тому назад. По ним бредут ослики с кладью, с кувшинами, или мешками. Арабские женщины идут рядом. Там лежат любимые места Христа - Вифания[26], - дом Симона Прокаженного[27], где Он не гнушался ни вина, ни общества грешников и блудниц и гостеприимный домик Марии и Марфы[28]. Там жил Лазарь[29].
 
Вифания значит - „дом пальм". Ни одной пальмы. Только оливы, серебристая, пыльныя, древья, растущия на красной палестинской почве, среди каменистых холмов. Куда бы ни падал взгляд с этой горы, всюду кусочек земли, отмеченной евангельским повествованием. Вот - земля горшечника[30],  купленная  за тридцать сребренников для погребения странников, по цвету, действительно, похожая на ту, из которой делают сосуды. Вот - далекая дорога в Иерихон[31] - дорога доброго самарянина[32], на которой теперь опять царит разбой. И страшнее всего - лиловатые холмы Иудейской пустыни, Мертвое море, пепел Содома и Гоморры[33]...

 

А.П. Ладинский. Путешествие в Палестину. 1937 г.

http://simvol-veri.ru/xp/interesnoe/44-2010-07-17-16-59-52/374-2011-01-03-21-57-36.html

На пути в Палестину

Мы прибыли в Хайфу в 7.30. В Палестине были беспорядки, пароходы в Яффу не заходили. Порт паломников и апельсинов замер. А когда все придет в норму, под боком у Яффы будет уже соперник - новый тель-авивский порт, который поспешно сооружают еврейские инженеры.

 
Всего четверо суток понадобилось пароходу, чтобы пересечь огромное пространство: Марсель - Александрия. Рейс, привычный для капитана, как трамвайная линия. Сначала огни корсиканских и сардинских маяков, потом Стромболи, озаряющий вулканическим пожаром ночное облако, потом фонари электрифицированных сицилийских городков, а на третий день, далеко на горизонт, туманная полоска земли - Крит. Иногда встречный карго, позже - залитый электрическим светом пакетбот, еще реже — дельфин. Море, как пустыня. Сияющая днем, а ночью превращенная в тот первозданный хаос, перед которым так трепетала душа эллина: пространство без начала и конца, коварнейшая в мироздании стихия, созвездия, черный воздух Одиссеи.
 
Мимо этой классической красоты спокойно и уверенно проходил „Шамполион",— со своими холодильниками, пекарнями, котлами и манометрами, оставляя за собой на мгновение ресторанный запах кухни, облачко мазутного дыма, мелодию фокстрота, под которую танцуют на террасе первого класса, и кухонные отбросы.
 
Внизу, в раскаленном чреве машинного отделения, где топки пожирают ежедневно 85 тонн мазута, царствует старший механик с тремя галунами на фуражке, но в рабочем костюме. Эксцентрики двигаются с безукоризненной точностью, шатун, величиной в два человеческих роста, обильно политый маслом, прыгает с легкостью детской   игрушки.    Стальные валы вращают пароходные винты. И страшно, что грандиозная энергия - двенадцать тысяч лошадиных сил, нестерпимый жар топок, лес труб, дебри таинственных аппаратов и нервные стрелки на широких рожах манометров превращаются всего-навсего в легчайшую пену за кормой, в минутный след на воде...
 
Никаких событий на борту. Мало пассажиров. Несколько беженцев из Германии, переселяющихся в Палестину, десяток туристов из Америки, колониальные французские сержанты с супругами и детьми, студенты-египтяне, упоенные Бульмишем и дипломом Сорбонны, а в первом классе, как полагается, очередной египетский паша, совершивший путешествие в Европу. Четыре дня, как один: звонки на первый завтрак, на второй, на чай, на обед, неумолкаемое звяканье посуды в столовой. Много на пароходе бродяг, вольных или и невольных, людей, желающих хоть на некоторое время оторваться от земли. Радист надевает в положенное время наушники, и в маленькой типографии наборщики набирают вручную листок-газетку с новостями о министерстве Леона Блюма, об очередной бомбе в Иерусалиме, о ценах на хлопок, о курсе фунта стерлингов. Но почти никто газеты не читает. Так и плывут люди, без утренних газет, без метро, без телефонных звонков и деловых свиданий. Немного музыки и немного традиционного пароходного флирта, партия в бридж или шахматы, и никаких событий. Впрочем, случилось одно событие, грандиозное, с точки зрения процессов натуры, но отнюдь не занесенное в корабельный журнал. Окотилась пароходная кошка. В кубрике на грубой подстилке, которую бросил в укромный уголок какой-то сердобольный матрос, она лежала, томная и счастливая, а около ее сосцов копошились крошечные котята. Только два из них увидели свет, четырех приказано было бросить в море. Там их съели рыбы.
 
Приближалась египетская земля - плоский туманный берег, заставивший Птолемеев построить Фарос и ряд других маяков вдоль всего берега Киренаики, чтобы привлекать эллинские и пунические корабли.
 
Странно, всего четыре дня пути, и вот открывался совсем другой мир, другая душа. Четыре дня тому назад туристическое бюро на улице Обер, где так радушно встретили русского журналиста:  карты и плакаты с яффскими апельсинами, нетерпеливые телефонные звонки, вся эта тревожная атмосфера сборов в путешествие, которая окружает вас, когда барышня за конторкой привычно заполняет бланк вашего билета названиями никогда не виданных городов. Все так просто. Бейрут? Палестина? Шанхай? Далекое путешествие в Австралию? Джибути? А маленький кусочек бумаги, может быть, меняет судьбу человека.
 
Мелькали мимо солнечные провансальские городки, первые лозы и оливы, черепичные крыши Тараскона, оживленная суета Марселя, усатые жандармы, загроможденная железом набережная. Дева, хранительница всех странствующих и путешествующих, стояла высоко над городом, наполненным голосами пароходов и запахом морской воды и буайбэса[1]. Женщина в портовом домике размахивала сеткой с салатом, рабочий в бархатных штанах нес в обеих руках по бутылке „пинара" товарищам, занятым на починке мола, и вдруг прохладная белизна каюты, иллюминатор, рев пароходного гудка, чайки над маяком, первая зыбкость палубы под ногами, знакомство с людьми, которых судьба и воля мэтродотеля посадила рядом с вами за стол. Четыре дня и, вместо типичной французской картинки с салатом - Восток, страны, где признается только церковный брак, а совершенный в мэрии не считается действительным, где сохранились тысячелетние секты, фанатические споры, власть патриархов со времен Вселенских Соборов, народные сказки и много непонятных для нас вещей.
 
На рассвете показалась Александрия - узкая полоска земли, отмеченная маяком, и первая фелюга закачалась в пятидесяти метрах от парохода. Это был символ нового мира, — косой парус, какие были еще на барках фараона. Два араба в фесках[2], должно быть, рыбаки, вышедшие в море за сетями, смотрели на пароходе.

Общий вид на Александрийский порт.

Фотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г.

 

Земля медленно подплывала. Справа уже тянулись домишки и пальмы Мекса. Маленький буксир привез лоцмана, который заявил, что объявлена русско-японская война. Сообщение оказалось, конечно, враньем. Но это очень характерная подробность: Восток. Где-нибудь в портовой кофейне или на базаре возникнет слух, и новость пойдет гулять по городу, по базарам, подтверждаемая на каждом шагу свидетельствами очевидцев. Вероятно, — любопытное занятие читать арабские газеты, на столбцах которых наша газетная клюква разрастается в пышную пальму восточной выдумки.
 
Уже можно было различить за трубами пароходов расэльтинский дворец — летнюю резиденцию короля. Огромная гавань была забита пароходами и военными британскими кораблями. Здесь еще чуть-чуть попахивало пороховым дымком с абиссинских плоскогорий. Далеко в море стоял сторожевой контрминоносец. Слегка дымили трубы. Гидроплан с ревом скользил по рейду, выбирался, весь в клокочущей пене из кучи пароходов на свободное пространство и плавно взмывал в небеса.
 
На броненосцах трубили горны. Видно было, как строилась команда на соседнем крейсере. На адмиральском корабле взлетали на рею  разноцветные флажки.

Общий вид на Александрийский порт.
Фотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г

К «Шамполлиону» подходил полицейский катер с английскими инспекторами. Началась проверка паспортов.
 
Наконец, пароход пристал к пристани, у сходен соорудили будку для полицейского. Тем, кому не удалось попасть на берег, пришлось наблюдать за картиной выгрузки.
 
Набережная, как набережная всех портов: пакгаузы, причалы, бочки, ржавое железо. Позади кубические дома. Изредка минарет, пыльная пальма.  Рабочие на пристани,— портовая рвань в лохмотьях, заплата на заплате. Босые, нечесанные. За два-три пиастра они работают целое утро, а потом покушают лепешку, немного бобов, коробку папирос и пьют кофе в маленьких чашечках, наслаждаются жизнью. Тут же две маленьких, очевидно, конкурирующих кофейни, от которых за сто шагов пахнет йеменским кофе и дымом наргиле. Там не протолкаться. Люди наедят, напьют на копейку, но зато сколько разговоров, новостей, занятных историй. Туземный таможенный надзиратель не может оставить свой пост, но из кофейни ему приносят чашечку кофе, стакан воды, наргиле и стул. Он садится, выпивает кофе, затягивается прохладным дымом, и на него с завистью смотрят продавцы открыток, папирос и дынь, сбежавшиеся к пароходу. А вокруг гремят пустые подводы, звенят чашечками продавцы прохладительного питья, завязывается мимолетная драка, шумная, неумелая, бабья. Трещит и без того разорванная в конец галебия, пока здоровенные кулаки английского полицейского не водворяют порядок. Солнце заливает весь город огнем, и газетчики орут:
 
- Кровавые события в Палестине!
 
О них много говорят в портовых кофейнях. Блестят глаза и золотые зубы, которые считаются здесь лучшим украшением мужского лица. Но дальше разговоров дело не идет. На рейде огромная британская эскадра - катера, сияя жаром медных частей, мчатся к пристани, выбрасывают на берег чистеньких, белоснежных матросов. В городе небывалое оживление. Бары полны. Торговцы не жалуются на дела. Хлопок в приличной цене. Жизнь бьет ключом. Приходят и уходят пароходы. Гудят гидропланы. Радио потрескивает в наушниках радиста. Хлопок, джут, рис, пшеница, апельсины...
 
Время идет. Уже исчезает мало-по-малу в городе чадра и заменяется парижской шляпкой, перестает быть идеалом женской красоты тучность, „макияж" смягчает излишнюю смуглоту. Есть перемены и поважнее. Страна индустриализируется. В Макале-Эль-Кобра гудят ткацкие станки, созданные капиталами банка Миср. На полях все больше и больше сеется пшеницы, маиса, риса, чтобы избавить страну от импорта этих продуктов. Еще новость - в Египте заводят апельсиновые плантации. Это  война, объявленная золотым яффским яблокам Гесперид. Пока только тысячи ящиков, отправленных в Европу. Может быть, их будут сотни тысяч? Но тут вмешивается в апельсинную войну Испания с   низкими   ценами   своего экспорта.
 
Если представить себе в общих чертах положение стран Ближнего Востока, то начнет   казаться, что он уже вступили в войну. Экономическую, конечно. Заградительный пошлины, протекционизм,  попытки  создать что-то вроде аутаркии. Если представить   себе на одну минуту, что настанет время, когда Египет будет независимым государством, и таким же самостоятельным государством станет Палестина, борьба за экономическое господство этих стран приведет к настоящей войне, как, впрочем, неоднократно бывало в истории сих мест. Тогда, поистине, вернутся библейские времена, войны за караванные  дороги, за стада волов и овец. Экономическое положение на Ближнем Востоке напряженное. Палестине придется выдержать серьезную борьбу с соперничеством   Египта. Это не менее опасный фактор для будущего дома Израиля, чем  политическая борьба с арабами. Если Египет успеет спешно поставить на ноги свою  индустриализацию, для Палестины пропадет одна из самых блестящих возможностей, один из самых  завидных рынков. Но сквозь эти экономические проблемы, фабричные корпуса в   Макале-эль-Кобра и ярко начищенные таблички банков на улице Шериф-Паша  проглядывает древнее лицо страны, - караван верблюдов уходит в Танту, фелюга с   треугольным  парусом чернеет на лунном небе.

 Примечания

[1] Буйабесс (фр. Bouillabaisse), буйабесс, в России может применяться наименование марсельская уха — блюдо французской кухни, рыбный суп, характерный для средиземноморского побережья Франции..Является оригинальным провансальским рыбным супом, наиболее распространён в Марселе. Буйабес подаётся горячим, с поджаренными багетами и чесночным соусом «руй» (фр. rouille). По материалам википедии.
 
[2] Феска или фес — головной убор у мусульман Османской империи, стран северной Африки и др.; представляет собой шерстяной красного цвета колпак с голубой, или черной шелковой или серебром или золотом перевитой кистью. Имеет первоначально греческое происхождение. Название феска или фес происходит от города Феса в Марокко, где изготовлялись эти головные уборы. С 1826 г. феска или фес была введена вместо тюрбана как форменный головной убор для османских чиновников и солдат. В Турции феска отменена при введении европейского костюма при Ататюрке в 1920-е годы и стала считаться признаком отсталости. По материалам википедии.

 

А.П. Ладинский. Путешествие в Палестину. 1937 г.

http://simvol-veri.ru/xp/interesnoe/44-2010-07-17-16-59-52/373-2011-01-03-04-14-13.html

ЧЕРЕЗ САМАРИЮ

На другой день, задолго до рассвета, паломники поднялись и часть их сейчас же двинулась в путь в темноте, чтобы быть первыми и на следующем привале. Вся остальная масса отправилась с рассветом. Дорога шла через Самарию с одного холма на другой, из одной долины в другую. Часто попадались ручьи. Зелень встречалась также повсюду. Местами проезжали полями. Хлеб уже в колосе, и кое-где начинали жать. Наши ослы, мулы и лошади так и рвались к созревшей пшенице.
Особенно трудно в это время справиться с ослом. Обыкновенной палки он не слушался, а от варварского способа колоть ему шею иголкой я отказался. У моего осла и так вся шея и зад были истыканы до крови иголками погонщика. Вообще, надо заметить, езда верхом на осле не представляет большого удовольствия. Кроме того, что трудно заставить идти это упрямое животное по намеченному пути и с желаемой скоростью, испытываешь порядочные муки от неудобного сидения. Вместо седла бедные арабы кладут на спину осла толстую, широкую подушку, которую с трудом обхватываешь ногами. Стремена на веревочках подвязываются высоко, что заставляет поджимать ноги; а если протянешь их, то рискуешь оборвать стремена. Это у меня и было раза два. К счастью, я ни разу не падал с седла. Только однажды случилось, когда я, вынув затекшие ноги из стремен, вдруг скатился через голову осла и стал на ноги прямо на землю.

Кстати, та женщина, которая упала с осла при выезде из Назарета, оказалось, получила серьезный ушиб. Сперва она не обратила внимания, но потом дорогой нога ее все более и более пухла и причинила ей и доктору немало хлопот во время пути до самого Иерусалима.

Я и спутник мой "бедуин", не запаслись провизией на дорогу, рассчитывая покупать ее в попутных селах и городах, и не раз в этом раскаялись. Бедные арабы встречающихся селений очень часто не могли предложить нам даже своих хлебных лепешек. Предприимчивый купец мог бы хорошо заработать, сопровождая караван русских паломников походной лавочкой, или устраивая в некоторых местах привала временную торговлю.



Мне кажется, большая часть болезней у паломников в пути является от простуды, как и говорил раньше, да от плохого питания. Ведь так легко проследить здесь, чем он питается в это время. Если предстоит большая остановка, он спешит развести огонь, скипятить воды и напиться чаю с российскими сухарями. Это - те самые сухари, которые он задолго до паломничества приготовил у себя дома в Тамбовской или Тверской губернии.
И можно себе представить, какой они принимают вид от времени и сырого воздуха, залежавшись у него в котомке по пяти, по шести месяцев! Напившись чайку, он опять набирает в чайник воды, крошит в нее сухарей и отправляется дальше. По дороге от жары и усталости он часто прикладывается к своему чайнику и потягивает вредную для желудка сухарную бурду. В конце концов большинство страдает расстройством желудка и дезинтерией. Еще хуже на тех коротких привалах, где приходится паломникам пользоваться горячей водой для чая у арабов. Я нарочно заезжал впереди каравана, чтобы проследить продажу яко бы кипятка. Стоят около дороги три-четыре черных котла. Около них возятся арабки и ребятишки. Одни усердно подтаскивают хворост, другие - воду. Костры горят громадным пламенем. Вот подходят первые паломники и быстро разбирают за парички горячую воду. Арабки сейчас же доливают котлы холодной водой. Между тем подходят следующие паломники, все больше и больше, окружают котлы, протягивают чайники.
Они не спрашивают, вскипела ли вода. Только давай скорей! Костры горят во всю силу, - чего тут спрашивать! Арабки едва успевают удовлетворять их требования. И вот, за исключением немногих, паломники напиваются недокипяченой воды и расстраивают пищеварение.



К своему счастью, я не пью чаю, и потому мне не приходилось обращаться к арабкам за сомнительным кипятком. Несмотря на то, что я пил сырую воду прямо из источников, колодцев и водоемов, во все время путешествий по Палестине ни разу не мог пожаловаться ни на какую болезнь.

Приближаясь к остаткам древней Севастии, или Самарии, мы встретили на одном холме, с которого открывался вид на Средиземное море, две палатки с английским флагом. В стороне стояло несколько прекрасных лошадей и мулов. Около них суетливо хлопотали арабы. Два высоких англичанина с сигарами в зубах вышли из палатки и, заметив движущийся караван, на минуту скрылись в нее и снова вышли с фотографическим аппаратом.



Это уже не первая встреча с англичанами в Палестине. В Галилее мы наткнулись на большую кавалькаду мужчин на прекрасных лошадях, сопровождавших почтенную даму в маленькой каретке на носилках, напоминающей китайский паланкин. Но разница та, что носилки несли не люди, а два мула впереди и позади каретки. Вот с таким комфортом путешествуют англичане!

В Иерусалиме также есть контора всесветного "Кука", в которой можно достать все удобства для путешествий по Сирии, но это доступно только для богатых людей.

Интересный разговор по поводу их я подслушал у паломников.

- Это из какого же народа они будут? - спрашивает один другого.

- Англичане, вот те, что с бурами теперь воюют.
- Так чего же эти гуляют, когда у них война?

- Да, ведь, они сами не воюют: у них войско наемное. Богатый народ! Денежки чего не сделают: вот они тут, видишь, как путешествуют, а в Африке за них сражаются иностранцы. Мечтают весь мир завоевать через свои богатства.

- Кая польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит душу свою? - с укором произнес вопрошавший.



Считают около двадцати пяти верст от Буркина до Самарии. Сегодня, 28-го марта, канун главного магометанского праздника Курбан-Байрама, а потому надо спешить скорей засветло к месту ночлега, чтобы избегнуть встречи с фанатизмом мусульман. С правой стороны от дороги на высокой горе показались здания города и выступающий из-за них храм. Нас встретили греческие священники с иконой Иоанна Крестителя в руках и поочередно подносили к проходящим паломникам, за что, конечно, они охотно жертвовали свои парички. Лично я очень огорчен был, что не мог посетить гробницу своего патрона Иоанна Предтечи.

Из города выбежали мальчишки и с высоты стали бросать в паломников каменьями. Наш кавас Михаил припугнул их плеткой. На мгновение они скрылись в кустах, чтобы опять еще сильнее атаковать нас каменным градом. Пришлось кавасу пришпорить свою лошадь, подняться на гору и прогнать ребят в самый город.



Это нападение мусульманских детей напомнило нам дерзких ребятишек около Вефиля, которые дразнили пророка Елисея. Но тогда по слову пророка "вышли две медведицы из леса и растерзали из них сорок два ребенка".

Теперь не только около Вефиля, но, пожалуй, во всей Самарии и Иудее нельзя найти такого леса, в котором бы водились медведи. Еще можно в долинах и по склонам гор найти зеленые рощи, но вообще-то вся горная южная половина Палестины представляет оголенный камень под палящим солнцем.

До Набулуса, древнего Сихема, оставалось около десяти верст. Всех паломников сбили в кучу и просили не расходиться, чтобы жители Набулуса, фанатичные магометане, не могли обидеть оставших и отделившихся от общей массы. Также просили не останавливаться, если даже будут продавать арабы съестные припасы. К нашему каравану присоединился турецкий солдат на горячем арабском скакуне, вероятно, присланный турецкой администрацией.

В виду завтрашнего мусульманского праздника, представители Палестинского общества телеграммой просили турецкое начальство оградить русских паломников от возможных оскорблений.



Рассказывают здесь, что в последнюю русско-турецкую войну город Набулус послал от себя целый полк, и из него будто-бы не вернулось домой ни одного человека. С тех пор жители этого города не могут равнодушно видеть русских. Судя по беспокойным движениям начальника каравана и разъезжающих взад-вперед кавасов, можно было заключить, что опасения их в самом деле были серьезны; и паломники, обычно плохо подчиняющиеся дисциплине в пути, на этот раз шли сжатой толпой. Побывавшие раньше в Палестине тоже свидетельствовали, что жители этого города осыпают русских каменьями. А нельзя пройти иначе, как через город, между двумя библейскими горами Гевал и Гаризим.

Благодаря тереграмме, по сторонам дороги в город была выставлена охрана турецких войск. Да и надо было: народ тесными толпами выступал на встречу каравана и, если не кидал камней, то сопровождал паломников ругательными кличками.



На всем пути от Назарета до Иерусалима Набулус - самый большой город. Он имеет несколько мыловарных фабрик и ведет сравнительно порядочную торговлю. В библейские времена он назывался Сихемом и известен был еще Аврааму. Этот город есть средина Святой Земли, между морем и Иорданом. От Сихема в равных расстояниях (около 50 верст) лежат Иерусалим и Назарет, Яффа и Ерихон. А потому понятно, что Авраам первый свой жертвенник в Земле Обетованной поставил в дубраве Море, около Сихема, и что именно здесь явился ему Господь и впервые дал известное обещание: "Потомству твоему отдам я землю сию". Через 180 лет в лице Израиля история повторилась. Он также, как и Авраам, вышел из Месопотамии и пришел в землю, обещанную Господом ему и его потомству, и построил жертвенник около Сихема. Еще через 430 лет, Господь заповедал народу израильскому, когда он перейдет Иордан, поставить на горе Гевал (у подножия которой расположен Сихем) жертвенник Богу и написать на камнях жертвенника все слова Закона. Так Иисус Навин и исполнил, собрав всего Израиля вместе с Ковчегом Завета в долине гор Гевала и Гаризима, так сказать, в середине, в сердце обетованной земли. здесь же, в Сихеме, пред скинией Господа Бога Израилева, заключил Иисус Навин с народом завет и дал ему постановления и закон, положив под дубом большой камень во свидетельство им.



К сожалению, нашим паломникам было не до посещения этих гор, потому что, как прежде "жители сихемские сажали в засаду людей на вершинах гор, которые грабили всякого проходящего мимо их по дороге" (Судей, IX, 25; Осии, VI, 9), так и теперь небезопасно ходить для одиноких путников.
Благополучно пройдя город, мы скоро дошли до огороженного места, принадлежавшего православной греческой патриархии. Здесь находился тот самый древний колодец Иакова, около которого отдыхал Иисус Христос и беседовал с самарянкой.

Близ колодца сделан большой водоем. Уставшие паломники, придя к нему, сейчас же стали черпать воду и пить. Я тоже подошел к бассейну и попросил у одной женщины кружку. Почерпнув воды, я на минуту поколебался: пить или не пить. Слишком очевидно для глаз присутствие разных мелких представителей животного царства. Но, вспомнив, из каких только луж я не пил раньше по дороге, я храбро опорожнил кружку. Простота на Востоке удивительная! К тому бассейну, из которого пьют паломники, подвели ослов и лошадей. Мне вспомнились слова самарянки, сказанные Христу: «Иаков дал нам этот колодец, и сам из него пил, и дети его, и скот его».



В углу двора была легкая деревянная постройка. Передовые уже успели занять ее. Вся остальная масса расположилась на земле, да на камнях, заросших травой. В отдаленном углу мы выбрали себе местечко под деревом, в соседстве афонского монаха и знакомого молодого странника.

И. П. Ювачев

"Паломничество в Палестину"

1904 год издания

http://simvol-veri.ru/xp/interesnoe/44-2010-07-17-16-59-52/289-2010-10-04-09-26-49.html

РАЗДЕЛЕНИЕ ХРИСТИАН

На другой день у всех восточных христиан был праздник Входа Господня в Иерусалим, а у католиков - Пасха. В ожидании православного богослужения и крестного хода в стенах храма Гроба Господня, я прошел в католический придел с северной стороны от кувуклии. Там меня встретил францисканец фра-Иосиф с ключами в руках и любезно предложил осмотреть капеллу. Фра-Иосиф уроженец Италии, но жил некоторое время в Могилевской губернии, а потому свободно изъяснялся по-русски. Сперва он подвел меня к колонне бичевания Христа. Я приложился к ней по католическому обычаю, то есть прикоснулся к ней кончиком палочки через небольшое отверстие каменной ширмы и затем поцеловал конец палочки. Это делается для сохранения святыни от грубых и нечистых прикосновений, да и для обеспечения от благочестивых покушений отделять себе частицу священного камня.

Осмотрев в капелле иконы и богослужебные книги я опять прошел в ротонду Гроба Господня. Народу собралось чрезвычайно много. Половина, если не больше, всех собравшихся были туземцы разных исповедений. Многие стояли в храме в красных фесках, а один прилично одетый европеец - в шляпе.  Женщины-арабки, разряженные в широкие светлые платья, со множеством ювелирных украшений, заняли северную часть коридора храма Воскресения.

Крестный ход три раза обошел вокруг кувуклии Гроба Господня, а четвертый - вокруг греческого храма Воскресения. Здесь, как и всюду у греков, которых мне приходилось наблюдать в Палестине, богослужение и религиозные процессии не отличались такой величавой торжественностью, как у русских в больших городах. На лице святогробского монаха обыкновенно замечаешь или равнодушие, или скуку; все его движения ленивы, апатичны.

- Сыты, заелись! -ответил мне мой сосед на мое замечание: - богаты стали! Они, ведь, тут служат не Богу, а мамоне. Вы спросите, сколько ему стоило, чтобы получить местечко при Гробе Господнем.

  Я только вздохнул и ничего ему не возразил. Тяжело было говорить о таких вещах в святейшем на земном шаре месте, между Голгофой и Гробом Господним. Впрочем, надо заметить, что положение главы греческого духовенства, иерусалимского патриарха, несколько затруднительно. Он стоит между двух огней, поедающих его доходы с русских паломников: с одной стороны, он должен всегда удовлетворить членов синода; с другой - заботиться о нуждах патриархии. Поэтому я не удивился, когда увидел в Иерусалиме патриаршую гостиницу, то есть обыкновенную мирскую гостиницу, которую содержал патриарх для увеличения своих доходов. Но в Иерусалиме есть еще другая греческая глава - настоятель Святогробского храма, архимандрит Евфимий, доходы которого с того же русского паломника будут побольше, чем у патриарха, да и торгово-промышленные предприятия его пошире и поразнообразнее. Тут уж святогробцы совершенно теряют нравственный облик монаха и становятся настоящими купцами-мирянами, хотя и в черной рясе. Благо еще, что большинство наших простецов-паломников не видят и не понимают характера деятельности святогробских монахов, иначе вышел бы немалый соблазн для них.

Обходя приделы храма, мы прошли в северную часть его, где собралось много туземцев. Вдруг поднялся среди них гортанный крик, и на наших глазах две богато одетых арабки яростно бросились друг на друга. В один миг разлетелись кружевные и кисейные покрывала, волосы растрепались. . . Тут подбежали мужчины и с великим трудом разняли их; но они, продолжая ругаться, вырвались из рук мужчин и снова сцепились с еще большей яростью. Толпа опять разняла арабок и отвела их по разным углам храма.

 

  Казалось бы, драка в священном храме должна произвести гнетущее впечатление на паломников; на самом же деле они отнеслись к этому явлению довольно спокойно. Они уже успели привыкнуть к здешним порядкам. Еще бы! В предпасхальное время в иерусалимском храме почти ежедневно затеваются если не драки, то крупные ссоры. Ни одно большое богослужение, ни одна религиозная процессия не обходится здесь без присутствия роты турецких солдат с ружьями. Тут страсти напряжены до величайшей степени. Сам по себе народ иерусалимский, как порох: малейшая искра, - и взрыв. Чуть запоздают греки со своим богослужением, - и армяне уже волнуются и начинают бесчинствовать. . . Когда видишь, как греки горячо отстаивают права православных христиан на святые места, тогда только понимаешь весь тяжелый труд быть епитропом у Гроба Господня (недавно, 22-го октября 1901 г., греческие монахи Святогробского братства вступили в рукопашный бой с латинянами из-за обладания двумя плитами на площадке перед храмом. Уступая давлению европейской дипломатии, турки решили кровавый спор в пользу католиков). В этом смысле святогробские монахи искупают до некоторой степени свою жадность к деньгам.

  - Вы не удивляйтесь этим кровавым схваткам, происходящим здесь, как будто бы во время Христа, - заметил мне мой спутник на мое тяжелое раздумье. - Так должно быть. Иерусалимский храм есть образ христианского мира. Люди, братья во Христе, враждуют между собой, воюют, стараются или подчинить себе один другого, или вовсе стереть с лица земли. В малом виде все это здесь и происходит. Как уже случилось раз, что Христос в негодовании опрокинул столы меновщиков и выгнал из храма всех, кто делал из него дом торговли и вертеп разбойников, так и еще раз Господь придет в этот мир и поколеблет не только землю, но и небо, и отринет всех тех, кто забывает, что они братья во Христе.

- Пойдемте отсюда! - вдруг резко заключил он свою речь.

  Вспоминая теперь о Святогробском братстве, кстати я расскажу об известном обряде омовения ног приезжающим паломникам. Этот обычай, подкрепленный примером и словами Самого Спасителя, имеет древнее происхождение.  Некоторые паломники не начинают обхода иерусалимских святынь, прежде чем не "посвятят" своих ног. Хотя немало было и таких, которые вовсе пренебрегали этим обрядом. Мне самому случилось присутствовать при омовении ног, спустя лишь несколько дней по приезде в Иерусалим, кажется, в среду на страстной неделе.

Толпу паломников, человек в полтораста, греки привели в один из своих монастырей (рядом с храмом Гроба Господня) и одну половину их ввели в горницу, а другую попросили подождать на дворе. Паломники уселись на камнях, кто где мог: на дворе, на лестнице, на террасе. Нетерпеливые не хотели жариться на солнце и ушли из монастыря. Минут через двадцать позвали в комнаты вторую половину паломников, к которой принадлежал и я, и рассадили нас вдоль стен. Все разули свои ноги. Два греческих монаха (я называю греков святогробского братства общим именем монахов, но, может быть, в данном случае были и послушники) с водой в кувшине и с тазом стали подходить поочередно к каждому паломнику и вымывать ноги. Смочив слегка мокрой губкой верхнюю часть ступни и протерев ее сырым и не совсем чистым полотенцем, монах склонялся над ногами и делал вид, что целует их, на самом же деле только чмокал воздух. Во все время, пока умывали ноги паломников, один из монахов, заложив руки за спину, лениво расхаживал взад и вперед по комнате и что-то пел по-гречески. Я догадывался, что это были соответствующие случаю стихи о взаимной любви апостолов. Обходили еще раза два сидящих паломников, причем прыскали розовую воду на руки и собирали деньги.

  Откровенно говоря, я большего ждал от этого обряда. особенно мне не нравилась толстая фигура апатично прохаживающегося грека и гнусаво распевающего духовные стихи. Лучше бы его совсем не было, так он портил впечатление от патриархального обряда.

В следующих небольших комнатах мы опять застряли в куче.

- В чем дело? - спрашиваю своих соседей.

- Да там, видите, записывают в поминальные книги имена родителей . . .

  Назад уйти нельзя; оставалось пройти гуськом вперед мимо стола, за которым сидели толстые греческие монахи и собирали от паломников деньги.

- Нечего сказать, хорошо придумали! Никуда от них не увернешься, - ворчал мой сосед.

Я не стал дожидаться очереди и попросил монахов отпустить меня поскорее. Они пригласили меня к столу, взяли деньги, дали мне большой разрисованный лист и тотчас выпустили из монастыря.

Разрисованный лист, около четырнадцати вершков длиной и одиннадцати шириной, оказался разрешительной молитвой от иерусалимского патриарха Дамиана. Молитва эта по своему содержанию очень похожа на ту, которую у нас на Руси дают усопшему в руки. Подобное значение, конечно, надо приписывать и этой разрешительной молитве; но так как ее выдают греки без каких либо пояснений, то простой народ придает ей значение западных индульгенций.

Одна богомолка, показывая толпе паломников выданную ей молитву, с напечатанными изображениями евангелистов, воскресения Христова и кувуклии, объясняла при этом:

- Не каждому дают такую молитву, а только жертводателям, кто сделал взнос на Гроб Господень.

- А почему же здесь креста не написано, -  перебивает ее один странник. - Тут все есть: и копие, и гвозди, и лестница, и столб с петухом, а главного-то нет. Без креста, пожалуй, молитва-то и недействительна.

Богомолка пришла в немалое смущение от открытия странника.

 В воспоминание омовения ног апостолам на Тайной вечери Господа, ежегодно в великий четверг, на площадке перед храмом Св. Гроба этот обряд совершается самим патриархом. В это время не только небольшая площадка, но и примыкающие к ней улицы запружены народом. Само собой разумееется, все балконы, окна, карнизы и крыши домов густо усеяны благочестивыми зрителями.

Мне лично за тесной толпой не удалось проникнуть к возвышенному месту, где иерусалимский патриарх Дамиан при чтении евангелия омывал ноги священников, но зато я был свидетелем интересной беседы по этому поводу между паломниками.

- Как железноглиняные ноги истукана, виденного во сне Навуходоносором, - ораторствовал один из них, - означают последнее царство на земле, так омытие ног апостолам на прощальной вечере Господа означает последнее время, когда все люди завязнут в грехах своих . . .

- Ну, чего ты, - перебивает его другой, - берешься разъяснять, когда сам Господь сказал Петру: что Я делаю, теперь ты не знаешь.

- Правда, тогда он не знал; а теперь, чем ближе к концу, тем все более и более разъясняется тайна омовения ног . . .

К сожалению, нахлынувшая толпа оттеснила меня от современного книжника, и мне не пришлось дослушать его объяснений.

И. П. Ювачев

"Паломничество в Палестину"

1904 год издания

http://simvol-veri.ru/xp/interesnoe/44-2010-07-17-16-59-52/287-2010-10-01-17-29-20.html