Тивериада и Капернаум

Тивериада и берег Галилейского озера 1870 г.

Это останется в памяти навсегда: солнечный день, бледное небо, галилейские каменные горы, а среди них — далеко внизу, километрах в десяти — вдруг возникшее за поворотом дороги необыкновенно синее Генисаретское озеро — изумительная синева, как на наивных открытках, евангельский покой и мысль, которую трудно переживать без волнения, что вот, пришлось все-таки посмотреть на этот уголок земли, на это озеро, ставшее в Евангелии морем, с его бурями, с его рыбарями и притчами, с его каменными берегами, на которых еще звенит самый тихий и самый внятный на земле голос:
 
— Блаженны плачущие, ибо они утешатся... Галилейские горы опускаются все ниже и ниже. Раскаленным жаром веет навстречу из тивериадской котловины. Еще бы — двести метров ниже уровня моря, безветрие, камень! А Генисаретское озеро голубеет все голубее. Озеро полно музыки, какъ поэма. По еврейски оно называется Кинерет, арфа, ибо шорох его волн напоминает звучание арфы...
 
А вот, мелькнули внизу и белые домики Тивериады, одного из четырех священных городов Палестины, цитадель хасидов[1] и талмудистов, ученых рабби[2], синагог, горячих ключей и каббалистических ангелов[3], чудотворных могил и книги Зогар[4], что значит — сияние. Ведь здесь был дописан на арамейском языке[5] Иерусалимский талмуд[6], здесь покоится великий Маймонид, здесь строил Ирод пышные портики из черного базальта, здесь до сих пор еще существуют пейсы[7], лисьи шапки и библейские бороды.

 

Панорама на Тивериаду и Галилейское море с цитадели 1862 г.

Ничего не осталось от города, построенного Иродом[8] у подножья Галилейских гор, от его вилл и портиков, отражавшихся в синих водах Генисаретского озера. Город был подобострастно назван в честь императора[9], которому и в голову не приходило, что именно на берегах этого озера, именно в этих галилейских городишках возникнет среди рыбачьих сетей и корзин с рыбой, то странное учение, которое, как божественная лихорадка, потрясет грандиозный организм империи.
 
Горы спускаются ниже и ниже. Уже можно разсмотреть отдельные дома, пальмы и низенькие арабские минареты. Случайный спутник показывает рукой на горы и говорит:
 
— Хытин[10]...
 
Хытин? Да, вспоминаю: 1187 год. Страшное поражение крестоносцев Саладином[11],   который лежит после своих великолепных побед в Дамаске. На голой горе, не трудно представить себе под этим солнцем блеск лат и opyжия рыцарского строя, огромный знамена в крестах, геральдических львах и леопардах, лилии Франции, лес копий, медленно опустившихся навстречу сарацинской бурe[12], грохот сражения и потом, в далекой Бургундии или где-нибудь в оксфордских замках, плаче белокурых женщин, когда парусные корабли довезли до них весть о гибели рыцарей под Хытином, о гибели всех надежд.
 
Но исторические реминисценции книжным туманом застилают ландшафт, а от него не хочется оторваться, от этих голых лунных гор, среди которых голубеет Генисаретское озеро и раскинулся белый городок. Издали не видно ни вывесок, ни лимонадных будок, ни наклеенной на стене афиши о новой кинематографической программе. Между тем автомобиль уже въезжает в новое предместье, названное в честь первого верховного комиссара, сэра Герберта Самуэля — Кириат Самуэль — где стоят под солнцем чистенькие дома, госпиталя и отели. Старый город — внизу, смесь черных базальтовых башен (это строительный материал страны), арабских домишек и скучных домов главной улицы, на которой находятся лавки с продавцами в пейсах, автобусы с голоногими   шоферами, поддерживающее сообщение с соседними  еврейскими колониями.  

 

Остатки Цитадели в Северо-восточной части города 1893 г.

 
Теперь картина меняется. Город уже не кажется романтичным, наполненным талмудическим воздухом и сарацинским зноем, а романтичными кажутся горы, обступившие со всех сторон городок. На этих скудных горах растут кое-где ароматические травы. Среди них пасутся стада овец и коз. На том месте, где стоял дворец тетрарха[13], полный красивых женщин, музыки, греческих разговоров и книг, бедуины раскинули свои черные, широкие шатры. А выше только бледно-голубое небо. Года два тому назад случился здесь дождь, какие бывали в Библии, в дни потопа. Не дождь, а сплошные потоки воды падали с неба, с грохотом и ревом свергались с горы и обрушились на Тивериаду. Около тридцати человек было убито, многие дома разрушены. Вода швыряла грузовики на дороге, как щепки, размыла сады и виноградники. Конечно, случилось несчастье, гибли люди и скот. Но где-то, в глубине души, у каждого человека есть жажда катастрофического. Посмотреть бы одним глазком на такой библейский потоп, на землетрясение, когда рушились иродовы портики, когда безмятежное озеро металось в каменных берегах.
 
Озера с главной улицы не видно. Ей не до него среди делишек и забот. Оно там, за арабским кварталом, что спускается к самой воде узкими и вонючими улицами, бедными мечетями и руинами черных базальтовых башен. На улицах пахнет деревенским отхожим местом. Старухи полощут белье у городского источника. И странно, нет-нет, да и мелькнут в окошке или под аркой столетней двери черные женские глаза. Какая вонь, а смуглая ручка, обнимающая глиняный кувшин, совсем такая, как та, о которой вздыхал Лермонтов.
 
В городe тысяч десять жителей. Три тысячи мусульман, человек восемьсотъ христиан-арабов, остальные евреи. Где-то среди базальтовых башен затерялся греческий монастырек, с колоколенкой в один пролет, с двумя железными лучинками креста[14]. Но здесь уже подлинный Восток. Много здесь евреев, которые мало чем отличаются от арабов, носят фески, чалмы, галибии, турецкие штаны с курдюками. В субботу, когда все в городке замирает, когда ни один автобус не позволит себе нарушить субботний отдых, когда все магазины заперты еще с пятничной первой звезды, а продавцы с пейсами бьют себя в грудь и причитают в синагогах, под вечер, на исходе жары, весь город собирается на главной улице и в тощем городском саду, — старики в фесках, с янтарными четками в руках, подышать свежим воздухом, а молодежь погулять, как где-нибудь в польском местечке. Барышни бродят стайками, в легких розовых, желтых и голубых платьях, от которых особенно смуглыми кажутся эти персидские, курдистанские, бухарские и салоникийские еврейки.
 
В субботний полдень, на залитой солнцем улице, вы можете встретить бородатых и румяных хасидов в лисьих шапках и белых лапсердаках, возвращающихся из синагоги и ведущих какие-то талмудические разговоры, а перед сном к вам, единственному постояльцу в отелъ — плохие дела в этом году, вовсе плохие дела — может постучаться хозяин, добродушный человек, обремененный семейством и родственниками и попросить вас потушить в доме свет, потому что сегодня суббота, и благочестивый еврей не должен осквернять себя трудом. Здесь еще шелестят страницы Талмуда.
 
Дорога в Капернаум[15] идет вдоль берега. В знойные часы стада овец и коз спускаются с гор к воде. На голубом озере — ни одной лодки, ни одного косого паруса фелюги. Арабскиe рыбаки принимают участие в забастовке. Ловят рыбу только для себя, тайком, ночью.
 
Всего двенадцать километров, но путешествие небезопасное. Проезжать надо мимо становищ бедуинов, а эти неистовые люди могут забросать автомобиль камнями, а то и подстрелить при случае.
 
Есть что-то необъяснимо прелестное в этом водном пейзаже. Утро. Синька воды.  Тишина...
 
Проезжаешь Мигдал, где русским принадлежат источники, виллу лорда Мелчетта и его апельсиновые рощи. Ведь это — Магдала. Тот самый городок из которого была родом Мария Магдалина[16]. В те дни на этих берегах было много эллинизированных галилейских городков, много легкомысленных, женщин, портиков с коринфскими капителями, синагог с коллонадами. Апостолам, пока они не увидели Рима и Антиохии или Коринфа, городки казались верхом великолепия — Содомом и Гоморой. Может быть, потому, что-здесь грешила, плакала и убивалась в своих грехах Магдалина; что в здешних синагогах из базальта спорил с книжниками Христос; что где-то здесь, на покрытом галькой берегу, сушили пахнущие арбузом „мрежи" апостолы[17], пока им не велено было закинуть иные сети и улавливать не рыб, а человеческие души; что Учитель говорил здесь народу притчи о сеятеле и зернах, упавших на камень, и об утешении плачущих на земле; может быть, потому кажется таким необыкновенным пейзаж, синька озера и обступившие его горы, и далеко на севере покрытая снегом вершина Эрмона[18]?
 
Шоссейная дорога уходит в Рош-Пину[19], а к Капернауму сворачивает проселочная, по обеим сторонам которой стоят черные бедуинские шатры. Целый караван верблюдов идет навстречу. Должно быть, переселяется большое семейство кочевников. На верблюдах навьючены шатры, цыновки, глиняные кувшины, медные тазы, а в придачу женщины и дети. Колокольчик позвякивает на шее передового верблюда. Его уздечка в бирюзе, чтобы отгонять злых духов пустыни. Надменная голова задрана к небу. Поистине, от этой сцены веет воздухом счастливой Аравии[20]!
 
Справа лежит небольшая долина. Арабы называютъ ее Табга[21]. Здесь толпы народа теснились к Учителю, капернаумцы, бросившие с утра свои очаги, позабыв о пище. Некоторые  из двенадцати приступили   к Нему:
 
— У нас только пять хлебов и две рыбы.
 
Две тысячи лет тому назад на этих пустынных местах колосилась пшеница. В одну из суббот апостолы шли среди нив, срывали колосья и ели, проголодавшиеся за день.   Благочестивые фарисеи[22] смотрели на них и сокрушенно покачивали головами.

 

Рыбаки с берегов Галилейского моря в Тивериаде  1895 г.

 
Но вот Капернаум. Все, что осталось от него, — черные базальтовые камни. Должно быть, мрачный был город.
 
В Евангелии от Матфея[23]:
 
— И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься...
 
Адской черноты камни лежат среди колючих растений, которыми могут питаться только верблюды. Так вот где стоял дом центуриона[24] и  другой дом, полный смятения, плача и игры свирелыциков над умершей двенадцатилетней девочкой, и таверна, в которой Христос возлежал и пил вино с мытарями и  грешниками, и городские ворота, у которых сидел сборщик податей Матфей, оставивши все, списки и мешок  с медяками, и ушедший за Христом. Может быть, здесь ходила по улице блудница из Магдалы, с розой   в руке, и улыбалась  богатому юноше, сыну начальника синагоги?
 
Евангелист так хорошо знает здешние места, что, дожно быть, сам был родом из Капернаума. В городке по преданию был дом Петра[25]. Христос провел здесь несколько лет. Из евангельских намеков возникает весь город, полный жизни, женского плача, криков торговцев, стука посуды, запахов и бульканья вина из сосудов. А вокруг — горы заповедей блаженства, пяти хлебов, вверженных в море свиней.

 
Богатые францисканцы построили в Капернауме внушительный монастырь. В   монастырском саду находятся развалины синагоги (II в. по Р.X.). Францисканские археологи возстановили четыре колонны, привели в порядок камни. Обломки архитравов[26] в пышной орнаментике упадочной эпохи: плоды  гранат, листья аканфов[27], меандры[28], цветы и символ манны небесной[29] — сосуд, в котором виноградные  грозди.   Пахучие  эвкалипты склоняются над руиной. А, можетъ быть,  это та самая синагога?
 
Автобус покидает Тивериаду в полдень. Рядом сидит старая арабка. В ногах у нее плетеная корзина с рыбой, пойманной в Галилейском море. Я смотрю с волнением на эти рыбы. Ведь они потомки тех рыб, которых ловил сетями Симон и его брат Андрей[30].

http://simvol-veri.ru/xp/interesnoe/44-2010-07-17-16-59-52/377-2011-01-05-01-47-27.html

По святым местам

Греческие Православные Монахи В Иерусалиме

 

Даже о святых местах приходится писать в связи с политическим положением.
Положение в Иерусалиме было таково, что посещать „Старый город" туристам не рекомендовалось. Обнесенный стенами Сулеймана Великолепного[1], со своими семью воротами, со своими базарами, мечетями, монастырями и синагогами, он представлял собою маленький средневековый мирок каким-то чудом сохранившийся в двух шагах от современной жизни. В городе, в тесном кольце стен, четыре „квартала" - христианский, мусульманский, армянский и еврейский - и в каждом свои святыни, но мало чем отличаются один от другого эти тесные каменные переулки. Досадно было бы побывать в Иерусалиме и не увидеть святых мест и Старого города. Один из иеромонахов „Русской миссии", отец Филипп, редактор маленького журнала „Святая земля", так сказать, собрат по перу, предложил сопровождать меня в этом не особенно безопасном путешествии, надеясь, что его ряса избавит нас от возможных неприятностей.
 
Мы вошли в город через „Яффские ворота", где стоят башни турецкой цитадели, и долго бродили по солнечным переулкам, вымощенным розовым, скользким, как лед, камнем, отполированным за столетия сандалиями и бабушами, то по полутемным, пахучим, крытым базарам.

Вход в Яффские ворота 1910 года. На фото еще видно турецкую башню с часами,

снесенную после 1917 года по распоряжению Британских властей.

Ни одного европейского лица. Только у патриархии попались навстречу два-три греческих священника, да на одном перекрестке стоял полицейский пикет с винтовками, да и то были арабы. Люди в фесках и „галибиях" или в бедуинских „кефиях" и „абайях" (бурнусах) сидели на корточках в тени домов. Все лавки на базарах были заперты, даже лавченки, что продают крестики и терновые венцы. Отперты были только булочные, где беднота покупает хлеб свой насущный - библейские лепешки, да черномазые мальчишки носили в корзинах «газозу» и жалкое лакомство - натыканные на лучинки дрянные яблоки, политые для большей соблазнительности розовым растопленным леденцом. Изредка проходил нагруженный огромными мешками с ячменем или кукурузой ушастый ослик. А так - сонное царство. Мы бродили по затихшим базарам, вдыхали прянный запах   имбиря и мускатных орехов, заглядывали в двери монастырей. Эти абисинские, сирийские и греческие монастыри стоятъ здесь, может быть со времени вселенских соборов. Они по наружному виду мало похожи на монастыри: глухая стена в переулке христианского квартала, забранное железом оконце, низенькая дверь, а за ней каменный дворик, и какие-то женщины восточного типа вывешивают на галерейке полосатые перины.
 
Ни сверкающих ненавистью глаз, ни криков по нашему адресу. Только в глухом месте,    когда мы свернули к „Стене плача", нас окружили какие-то молодые люди, в фесках, но одетые по-европейски, похоже на то, что из „комитетчиков",и оживленно стали говорить по-арабски. Можно было понять, что они спрашивают у священника, кто его спутник- американец или англичанин? Узнав, что мы „москоби", арабы пропустили нас, и это был   единственный инцидент. Но не без некоторой опаски мы прошли к "Стене плача". В эти дни у стены не было ни одного еврея. Унылая циклопическая стена, невыразимой   древности, политая слезами стольких поколений, зацелованная, отполированная от касаний. Говорят, что где-то в этих местах находится дом муфия, что он смотрит иногда из окошка на плачущих евреев, поглаживая свою красивую бороду. Но тогда евреев не было даже в соседнем еврейском квартале.  На всякий случай они переселились в новый город, покинув древние синагоги и очаги предков. Рядом сидел в будке араб-полицейский и читал газету „Фаластин", заголовок которой похож на произведение искусства. Улицы залиты солнцем. Розовые камни под ногами скользили, как бальный паркет. У стены стоял ослик в нарядной уздечке и оглашал окрестности невыносимым криком. А в нише ворот - солнечная площадь и мечеть Омара[2] сияла своей майоликой...
 
С волнением приближаешься ко Гробу Господню[3]. Ведь тысячу лет наши предки считали  это место одним из самых священных мест на земле, может быть, самым святым. Ученые изыскатели доказывают, что Христа не могли бы положить здесь в гробницу: здешние места находились внутри городской черты, а хоронили только вне стен города. Дело не  в    этом. Миллионы пилигриммов, грубых сердцем крестоносцев, русских паломников в лаптях, болгарских селяков, людей из всех стран, простодушной верой и слезами сделали это место святым. Они приносили сюда все лучшее, что у них было в сердце. В каком- нибудь бургундском городке, или в глухой рязанской деревушке они вздыхали о стране   ваий и иерихонских роз, о земле, которую попирали стопы Христа, о тех иерусалимских улицах, по которым шел Он на Голгофу[4]..

Храм Гроба Господня в Иерусалиме
Фотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г. 

 

Кажется даже церковь не настаивает на подлинности Крестного Пути. Древние улицы проходили на два метра ниже и где-то рядом, на месте теперешних домов. Но миллионы людей плакали, следуя этими улицами, шаг за шагом, вспоминая события, которые случились по дороге на Голгофу.

 
Под жгучим полуденным солнцем мы тоже шли по узким улицам. Странно было слушать объяснения моего проводника, узнавать среди этих турецких переулков евангельские места, вернеe, память о тех местах, на которых была представлена величайшая драма евангельского миpa. Столько раз приходилось читать описания христианских древностей, но никогда не приходило в голову представить себе все так, как оно есть на самом деле: пыльные и пустынные улицы, стены церквей и монастырей, построенных на достопримечательных пунктах, грязные дома, решетки на окнах, лавки, кофейни и вывески на арабском языке. А ведь за этой стеной была Вифезда[5], „пруд милосердия", а  по другую сторону купель Израиля, где мыли жертвенных животных, и тут же стояли неприступные башни Aнтония[6], которые штурмовал XV легион, а в нескольких шагах находилась Претория[7], из которой Пилат вышел к бунтующей толпе и, пожимая плечами, брезгливо улыбаясь, пытался понять, чего хотят от него эти исступленные люди. Тут, вероятно, стояли благородные портики, как это полагается, на месте, где римский чиновник представляет перед провинциалами Рим, и среди холодных и строгих колонн особенно странно звучали крики о распятии! За углом Соломоновой улицы стояла Мать, и мимо Нее, в сопровождении вооруженных людей и взволнованных толп, проходил Ее Сын, а еще дальше грубые солдаты, которые торопились покончить с неприятным „нарядом", заставили Симона Киринеянина[8] нести Крест и тем обессмертили навыки скромного и ничем не замечательного человека. Все четырнадцать остановок Крестного Пути отмечены церквями и монастырями или надписями на стенах соседних домов. Одно yтешениe: нет на улицах ни туристов, ни гидов, ни щелкающих кодаков.
 
Христианское предание утверждает, что в эпоху второго храма святые места лежали вне  городских стен, значит Христа могли распять и погребсти там, где теперь находятся самые дорогие святыни христиан всего миpa. Хозяевами их являются представители трех церквей: греческой, католической и армяно-грегорианской. Раньше всех пришли сюда греки, еще во времена Византии[9], и ревниво охраняют свое первородство. В эпоху Крестовых походов[10] появились католики и позже других, при султанах, армяне, игравшие большую роль в делах Блистательной Порты[11], бывавшие неоднократно великими визирями и выхлопотавшие для своих единоверцев привиллегии у святых мест. Только представители этих исповеданий могут служить на Гробе Господнем, только их патриархов встречают торжественно у Камня Помазания. Сам епископ  Кентерберийский[12], во время посещения гроба, не претендовал на такие привиллегии. Здесь все освящено тысячелетней традицией, каждый уголок святых мест закреплен за тем или иным исповеданием, а на почве соревнования происходят вечные конфликты между церквями.
 
Ко Гробу Господню надо пробираться по кривым переулкам. Древний храм с почерневшим византийким куполом стоит среди невзрачных полуразвалившихся домов. На солнечном дворике, на месте древнего aтриума Константиновой базилики[13], от которой остались только основания четырех колонн, бродили какие-то восточные люди в фесках. Стена храма подперта железными фермами, и за уродливым железом подпорок видны два романских портала, таких, какие можно встретить где-нибудь в Тулузе или Авиньоне: храм был построен крестоносцами. Внутри церкви полумрак. В дверях на нарах, какие обыкновенно стоят при входе во всякое присутственное турецкое место, полулежал мусульманин-привратник, по-восточному, одну ногу вытянув, а другую поставив на ложе. Одна из курьезных традиций: хранители Гроба Господня из мусульманской семьи. Ключи передаются от отца к сыну в течение многих веков.
 
Вы входите в храм и вас охватывает сумрак, тишина, запустение. Наверху видны на месте обвалившейся штукатурки, кирпичи древней кладки, стены закоптели от свечной гари, восемнадцать колонн, которые поддерживают ветхий купол, не видели ремонта сотни лет. Во всех закоулках - темнота, копоть, какая-то особенно грустная тишина. Но, может быть, таким и должен быть храм Того, Кто родился в яслях, в пещере, под теплые вздохи волов и шорох соломы? В пасхальную ночь сюда приходят тысячи людей, арабов, сирийцев и бедуинов, с женами и детьми, с глиняными сосудами с водой, чуть-ли не с подушками и циновками и располагаются в тесноте и давке, как у себя дома, в ожидании, когда из закопченного оконца часовни Ангела, патриарх протянет пучек потрескивающих свечей, и тогда храм наполняется теплотой и чадом многих тысяч огней. Может быть, такие же простые сердцем пастухи, рыбаки и ремесленники ходили за Ним по галилейским горам и теснились к Нему в капернаумских синагогах?
 
Bce xpистианские святыни - Камень Помазания, Гроб, Голгофа, место обретения Креста, гробница Иосифа из Аримафеи и Католикон, греческий собор, находятся под сенью одного огромного купола. Над Камнем Помазания висят гроздья золоченых ажурных лампад, и такие же лампады висят над Гробом Господним и над Лобным местом. Греческий монах показывает отмеченное серебряной звездой место, где стоял Крест. Все обложено мрамором алтарей, но сквозь отверстие в звезде виден грубый камень скалы, и веруюшие припадают к нему, потрясенные близостью того Mиpa, в котором жил  Спаситель. Склонясь над Гробом Господним, они стараются увидеть в щель под мраморной, разбитой на 2 части, плитой, кусочек гробницы, в которой 3 дня покоилось тело Христа. В католическом приделе, где францисканцы[14] сильными мужскими голосами поют латинские гимны, паломники просовывают трость в отверстие, за которым стоит столб бичевания, и лобзают ее в упоителыюм желании причаститься страстей Христовых. Они спускаются по обветшалым ступеням базилики святых Константина и Елены[15], где стены в крестиках, нацарапанных рыцарскими мечами, со слезами на глазах смотрят на древние цистерны, в которых по преданию найдены были благочестивой византийской императрицей остатки Креста, с уважением взирают на „пуп земли" в Католиконе, на вделанный в раму камень, часть того камня, который отвалил от могилы ангел на рассвете первого дня недели, когда женщины горестно шли среди масличных деревьев и несли „алвастровые"  сосуды с ароматами...
 
Главные святыни находятся в руках православных и католиков. Остальным исповеданиям предоставлены маленькие часовни. Почему-то запомнилась коптская часовня с радостными, как бы детскими, иконами и мрачная сирийкая часовня, где на земляном полу стоит деревянный - грубо раскрашенный алтарь - предел бедности и простоты. Или равнодушия? Абиссинцы[16] служат в торжественные дни наверху, на крыше храма, около купола базилики св. Константина и Елены. Здесь они разбивают полосатые шатры, раскрывают пурпуровые зонтики и поют молитвы на древнем  гортанном языке.
 
Покидаешь Гроб Господень и перед глазами все еще поблескивают гроздья лампад, самое характерное, что есть в храме. Такие же лампады, с разноцветными елочными шарами или с виноградными гроздьями из хрупкаго стекла, свисают и с мрачных сводов гробницы святой Марии, там, за Львиными воротами, где пыль, камень и солнце. А по другую сторону Кедронской долины[17] уже растут тысячелетия маслины Гефсиманского сада[18], деревенская дорога поднимается вверх на, склоне Елеонской горы[19], увенчанной русской колокольней, и с нее открывается потрясающий душу вид на Иерусалим.
 
Нельзя без трепета смотреть на этот город! Отюда взирал на него Даниил Заточник[20], первый русский паломник, и плакал. „Есть же святый той град Иерусалим, и около него горы каменны, велики и высоки... никто не может не прослезиться"...
 
Горы не велики и не высоки. Они казались огромными его простой черниговской душе.   Но есть в них какая-то гармония, соразмерность со всем этим гpyстным и благородным пейзажем, с воздухом евангельских воспоминаний.
 
За стенами, которые протянулись стройной декорацией на холмах, виден купол мечети Омара и городские дома. На крепостном склоне у Золотых ворот[21], - заложенных турками, чтобы помешать какому-то христианскому пророчеству, - раскинулось арабское кладбище. Ниже лежит Кедронская долина в оврагах, в оливах, в тропинках, в каменных хижинах. Вся Иocaфатова долина[22] перед вами с тысячелетними могильными камнями и костями башмачников, пророков и царей. А по другую сторону, далеко за страшными и безжизненными горами, за проклятой Богом Иудейской пустыней[23], синевой мелькнуло Мертвое море[24] и видна тамарисковая зелень Иордана[25].

Вид на Храмовую гору ИерусалимаФотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г. 

 

Дорога спускается с холма, в оливах и кипарисах, как две тысячи лет тому назад. По ним бредут ослики с кладью, с кувшинами, или мешками. Арабские женщины идут рядом. Там лежат любимые места Христа - Вифания[26], - дом Симона Прокаженного[27], где Он не гнушался ни вина, ни общества грешников и блудниц и гостеприимный домик Марии и Марфы[28]. Там жил Лазарь[29].
 
Вифания значит - „дом пальм". Ни одной пальмы. Только оливы, серебристая, пыльныя, древья, растущия на красной палестинской почве, среди каменистых холмов. Куда бы ни падал взгляд с этой горы, всюду кусочек земли, отмеченной евангельским повествованием. Вот - земля горшечника[30],  купленная  за тридцать сребренников для погребения странников, по цвету, действительно, похожая на ту, из которой делают сосуды. Вот - далекая дорога в Иерихон[31] - дорога доброго самарянина[32], на которой теперь опять царит разбой. И страшнее всего - лиловатые холмы Иудейской пустыни, Мертвое море, пепел Содома и Гоморры[33]...

 

А.П. Ладинский. Путешествие в Палестину. 1937 г.

http://simvol-veri.ru/xp/interesnoe/44-2010-07-17-16-59-52/374-2011-01-03-21-57-36.html

На пути в Палестину

Мы прибыли в Хайфу в 7.30. В Палестине были беспорядки, пароходы в Яффу не заходили. Порт паломников и апельсинов замер. А когда все придет в норму, под боком у Яффы будет уже соперник - новый тель-авивский порт, который поспешно сооружают еврейские инженеры.

 
Всего четверо суток понадобилось пароходу, чтобы пересечь огромное пространство: Марсель - Александрия. Рейс, привычный для капитана, как трамвайная линия. Сначала огни корсиканских и сардинских маяков, потом Стромболи, озаряющий вулканическим пожаром ночное облако, потом фонари электрифицированных сицилийских городков, а на третий день, далеко на горизонт, туманная полоска земли - Крит. Иногда встречный карго, позже - залитый электрическим светом пакетбот, еще реже — дельфин. Море, как пустыня. Сияющая днем, а ночью превращенная в тот первозданный хаос, перед которым так трепетала душа эллина: пространство без начала и конца, коварнейшая в мироздании стихия, созвездия, черный воздух Одиссеи.
 
Мимо этой классической красоты спокойно и уверенно проходил „Шамполион",— со своими холодильниками, пекарнями, котлами и манометрами, оставляя за собой на мгновение ресторанный запах кухни, облачко мазутного дыма, мелодию фокстрота, под которую танцуют на террасе первого класса, и кухонные отбросы.
 
Внизу, в раскаленном чреве машинного отделения, где топки пожирают ежедневно 85 тонн мазута, царствует старший механик с тремя галунами на фуражке, но в рабочем костюме. Эксцентрики двигаются с безукоризненной точностью, шатун, величиной в два человеческих роста, обильно политый маслом, прыгает с легкостью детской   игрушки.    Стальные валы вращают пароходные винты. И страшно, что грандиозная энергия - двенадцать тысяч лошадиных сил, нестерпимый жар топок, лес труб, дебри таинственных аппаратов и нервные стрелки на широких рожах манометров превращаются всего-навсего в легчайшую пену за кормой, в минутный след на воде...
 
Никаких событий на борту. Мало пассажиров. Несколько беженцев из Германии, переселяющихся в Палестину, десяток туристов из Америки, колониальные французские сержанты с супругами и детьми, студенты-египтяне, упоенные Бульмишем и дипломом Сорбонны, а в первом классе, как полагается, очередной египетский паша, совершивший путешествие в Европу. Четыре дня, как один: звонки на первый завтрак, на второй, на чай, на обед, неумолкаемое звяканье посуды в столовой. Много на пароходе бродяг, вольных или и невольных, людей, желающих хоть на некоторое время оторваться от земли. Радист надевает в положенное время наушники, и в маленькой типографии наборщики набирают вручную листок-газетку с новостями о министерстве Леона Блюма, об очередной бомбе в Иерусалиме, о ценах на хлопок, о курсе фунта стерлингов. Но почти никто газеты не читает. Так и плывут люди, без утренних газет, без метро, без телефонных звонков и деловых свиданий. Немного музыки и немного традиционного пароходного флирта, партия в бридж или шахматы, и никаких событий. Впрочем, случилось одно событие, грандиозное, с точки зрения процессов натуры, но отнюдь не занесенное в корабельный журнал. Окотилась пароходная кошка. В кубрике на грубой подстилке, которую бросил в укромный уголок какой-то сердобольный матрос, она лежала, томная и счастливая, а около ее сосцов копошились крошечные котята. Только два из них увидели свет, четырех приказано было бросить в море. Там их съели рыбы.
 
Приближалась египетская земля - плоский туманный берег, заставивший Птолемеев построить Фарос и ряд других маяков вдоль всего берега Киренаики, чтобы привлекать эллинские и пунические корабли.
 
Странно, всего четыре дня пути, и вот открывался совсем другой мир, другая душа. Четыре дня тому назад туристическое бюро на улице Обер, где так радушно встретили русского журналиста:  карты и плакаты с яффскими апельсинами, нетерпеливые телефонные звонки, вся эта тревожная атмосфера сборов в путешествие, которая окружает вас, когда барышня за конторкой привычно заполняет бланк вашего билета названиями никогда не виданных городов. Все так просто. Бейрут? Палестина? Шанхай? Далекое путешествие в Австралию? Джибути? А маленький кусочек бумаги, может быть, меняет судьбу человека.
 
Мелькали мимо солнечные провансальские городки, первые лозы и оливы, черепичные крыши Тараскона, оживленная суета Марселя, усатые жандармы, загроможденная железом набережная. Дева, хранительница всех странствующих и путешествующих, стояла высоко над городом, наполненным голосами пароходов и запахом морской воды и буайбэса[1]. Женщина в портовом домике размахивала сеткой с салатом, рабочий в бархатных штанах нес в обеих руках по бутылке „пинара" товарищам, занятым на починке мола, и вдруг прохладная белизна каюты, иллюминатор, рев пароходного гудка, чайки над маяком, первая зыбкость палубы под ногами, знакомство с людьми, которых судьба и воля мэтродотеля посадила рядом с вами за стол. Четыре дня и, вместо типичной французской картинки с салатом - Восток, страны, где признается только церковный брак, а совершенный в мэрии не считается действительным, где сохранились тысячелетние секты, фанатические споры, власть патриархов со времен Вселенских Соборов, народные сказки и много непонятных для нас вещей.
 
На рассвете показалась Александрия - узкая полоска земли, отмеченная маяком, и первая фелюга закачалась в пятидесяти метрах от парохода. Это был символ нового мира, — косой парус, какие были еще на барках фараона. Два араба в фесках[2], должно быть, рыбаки, вышедшие в море за сетями, смотрели на пароходе.

Общий вид на Александрийский порт.

Фотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г.

 

Земля медленно подплывала. Справа уже тянулись домишки и пальмы Мекса. Маленький буксир привез лоцмана, который заявил, что объявлена русско-японская война. Сообщение оказалось, конечно, враньем. Но это очень характерная подробность: Восток. Где-нибудь в портовой кофейне или на базаре возникнет слух, и новость пойдет гулять по городу, по базарам, подтверждаемая на каждом шагу свидетельствами очевидцев. Вероятно, — любопытное занятие читать арабские газеты, на столбцах которых наша газетная клюква разрастается в пышную пальму восточной выдумки.
 
Уже можно было различить за трубами пароходов расэльтинский дворец — летнюю резиденцию короля. Огромная гавань была забита пароходами и военными британскими кораблями. Здесь еще чуть-чуть попахивало пороховым дымком с абиссинских плоскогорий. Далеко в море стоял сторожевой контрминоносец. Слегка дымили трубы. Гидроплан с ревом скользил по рейду, выбирался, весь в клокочущей пене из кучи пароходов на свободное пространство и плавно взмывал в небеса.
 
На броненосцах трубили горны. Видно было, как строилась команда на соседнем крейсере. На адмиральском корабле взлетали на рею  разноцветные флажки.

Общий вид на Александрийский порт.
Фотоальбом "Палестина и Египет". Фотографы Ф. Бонфис и Цангаки. Март 1894 г

К «Шамполлиону» подходил полицейский катер с английскими инспекторами. Началась проверка паспортов.
 
Наконец, пароход пристал к пристани, у сходен соорудили будку для полицейского. Тем, кому не удалось попасть на берег, пришлось наблюдать за картиной выгрузки.
 
Набережная, как набережная всех портов: пакгаузы, причалы, бочки, ржавое железо. Позади кубические дома. Изредка минарет, пыльная пальма.  Рабочие на пристани,— портовая рвань в лохмотьях, заплата на заплате. Босые, нечесанные. За два-три пиастра они работают целое утро, а потом покушают лепешку, немного бобов, коробку папирос и пьют кофе в маленьких чашечках, наслаждаются жизнью. Тут же две маленьких, очевидно, конкурирующих кофейни, от которых за сто шагов пахнет йеменским кофе и дымом наргиле. Там не протолкаться. Люди наедят, напьют на копейку, но зато сколько разговоров, новостей, занятных историй. Туземный таможенный надзиратель не может оставить свой пост, но из кофейни ему приносят чашечку кофе, стакан воды, наргиле и стул. Он садится, выпивает кофе, затягивается прохладным дымом, и на него с завистью смотрят продавцы открыток, папирос и дынь, сбежавшиеся к пароходу. А вокруг гремят пустые подводы, звенят чашечками продавцы прохладительного питья, завязывается мимолетная драка, шумная, неумелая, бабья. Трещит и без того разорванная в конец галебия, пока здоровенные кулаки английского полицейского не водворяют порядок. Солнце заливает весь город огнем, и газетчики орут:
 
- Кровавые события в Палестине!
 
О них много говорят в портовых кофейнях. Блестят глаза и золотые зубы, которые считаются здесь лучшим украшением мужского лица. Но дальше разговоров дело не идет. На рейде огромная британская эскадра - катера, сияя жаром медных частей, мчатся к пристани, выбрасывают на берег чистеньких, белоснежных матросов. В городе небывалое оживление. Бары полны. Торговцы не жалуются на дела. Хлопок в приличной цене. Жизнь бьет ключом. Приходят и уходят пароходы. Гудят гидропланы. Радио потрескивает в наушниках радиста. Хлопок, джут, рис, пшеница, апельсины...
 
Время идет. Уже исчезает мало-по-малу в городе чадра и заменяется парижской шляпкой, перестает быть идеалом женской красоты тучность, „макияж" смягчает излишнюю смуглоту. Есть перемены и поважнее. Страна индустриализируется. В Макале-Эль-Кобра гудят ткацкие станки, созданные капиталами банка Миср. На полях все больше и больше сеется пшеницы, маиса, риса, чтобы избавить страну от импорта этих продуктов. Еще новость - в Египте заводят апельсиновые плантации. Это  война, объявленная золотым яффским яблокам Гесперид. Пока только тысячи ящиков, отправленных в Европу. Может быть, их будут сотни тысяч? Но тут вмешивается в апельсинную войну Испания с   низкими   ценами   своего экспорта.
 
Если представить себе в общих чертах положение стран Ближнего Востока, то начнет   казаться, что он уже вступили в войну. Экономическую, конечно. Заградительный пошлины, протекционизм,  попытки  создать что-то вроде аутаркии. Если представить   себе на одну минуту, что настанет время, когда Египет будет независимым государством, и таким же самостоятельным государством станет Палестина, борьба за экономическое господство этих стран приведет к настоящей войне, как, впрочем, неоднократно бывало в истории сих мест. Тогда, поистине, вернутся библейские времена, войны за караванные  дороги, за стада волов и овец. Экономическое положение на Ближнем Востоке напряженное. Палестине придется выдержать серьезную борьбу с соперничеством   Египта. Это не менее опасный фактор для будущего дома Израиля, чем  политическая борьба с арабами. Если Египет успеет спешно поставить на ноги свою  индустриализацию, для Палестины пропадет одна из самых блестящих возможностей, один из самых  завидных рынков. Но сквозь эти экономические проблемы, фабричные корпуса в   Макале-эль-Кобра и ярко начищенные таблички банков на улице Шериф-Паша  проглядывает древнее лицо страны, - караван верблюдов уходит в Танту, фелюга с   треугольным  парусом чернеет на лунном небе.

 Примечания

[1] Буйабесс (фр. Bouillabaisse), буйабесс, в России может применяться наименование марсельская уха — блюдо французской кухни, рыбный суп, характерный для средиземноморского побережья Франции..Является оригинальным провансальским рыбным супом, наиболее распространён в Марселе. Буйабес подаётся горячим, с поджаренными багетами и чесночным соусом «руй» (фр. rouille). По материалам википедии.
 
[2] Феска или фес — головной убор у мусульман Османской империи, стран северной Африки и др.; представляет собой шерстяной красного цвета колпак с голубой, или черной шелковой или серебром или золотом перевитой кистью. Имеет первоначально греческое происхождение. Название феска или фес происходит от города Феса в Марокко, где изготовлялись эти головные уборы. С 1826 г. феска или фес была введена вместо тюрбана как форменный головной убор для османских чиновников и солдат. В Турции феска отменена при введении европейского костюма при Ататюрке в 1920-е годы и стала считаться признаком отсталости. По материалам википедии.

 

А.П. Ладинский. Путешествие в Палестину. 1937 г.

http://simvol-veri.ru/xp/interesnoe/44-2010-07-17-16-59-52/373-2011-01-03-04-14-13.html